Война в Украине вступила в фазу, которую определяют не пехотные атаки, а конкурирующие дроновые экосистемы, серые зоны вместо линий фронта и геополитический ландшафт, перекроенный американо-иранским конфликтом.
В новом выпуске подкаста War on the Rocks Майкл Кофман — только что вернувшийся с передовой — объясняет, почему Украина держится лучше ожиданий, несмотря на потерю дронового преимущества; как обе стороны ежедневно расходуют тысячи FPV-дронов (дронов с видом от первого лица) в зоне поражения, от которой зависит, кто контролирует территорию; и почему главная уязвимость — не на фронте, а в небе над украинскими городами.
На фоне роста российских нефтяных доходов из-за войны с Ираном, истощения американских запасов перехватчиков в Персидском заливе и нарастающей напряженности в НАТО Кофман утверждает: оптимальная стратегия Украины — наращивать возможности ударов средней дальности по российской логистике в глубине, одновременно конвертируя боевой опыт в оборонные контракты со странами Залива, пока это окно не закрылось.
Райан Эванс: Вы слушаете подкаст War on the Rocks о стратегии, обороне и международных отношениях. Меня зовут Райан Эванс. Я основал War on the Rocks, и сегодня со мной Майкл Кофман из Фонда Карнеги за международный мир. Мы будем говорить о войне в Украине. Хотя идет война с Ираном, война между Украиной и Россией не остановилась и даже особо не замедлилась. Майк, ты был в Украине — два месяца назад? Месяц?
Майкл Кофман: Около месяца назад. Чуть меньше месяца. Я вернулся в середине марта.
Линия фронта: Украина держится лучше ожиданий
Райан Эванс: Какие главные выводы в плане стратегической картины — как идет война?
Майкл Кофман: Первый главный вывод — Украина на самом деле воюет лучше, чем ожидалось. Фронт стабилизировался за зиму, как обычно, но при выходе из зимы в раннюю весну российские войска возобновили механизированные штурмы, и они проходят не очень успешно.
Райан Эванс: Почему?
Майкл Кофман: Во-первых, российская армия просто не смогла создать существенные резервы или нарастить группировку с учетом потерь, которые они несли на протяжении 2025 года. Они могут поддерживать бои примерно на нынешнем уровне интенсивности или чуть ниже, но становится все очевиднее, что они не способны действовать значительно эффективнее, чем мы видели в прошлом году. Во-вторых, Украина все лучше и лучше применяет дроны, хотя в определенной мере и потеряла свои преимущества в этой сфере за 2025 год.
Дроновая зона поражения и тактика инфильтрации
Райан Эванс: Давай разберемся подробнее. Что это были за преимущества и как они их потеряли?
Майкл Кофман: Суть боев на тактическом уровне в прошлом году — это борьба за зону поражения, то есть зону действия дронов, которая порой простирается на 15-25 километров от линии соприкосновения. В начале года у Украины было большое преимущество, но Россия постепенно подтянулась — и в тактике применения дронов, и просто в количестве, отвоевывая часть преимуществ. К концу года стороны пришли к относительному паритету. Но, несмотря на эту негативную для Украины тенденцию, российская армия так и не смогла этим воспользоваться и конвертировать тактику просачивания в серьезное продвижение. Главная причина — сам способ ведения боя. Инфильтрация одиночными солдатами, малыми пехотными группами или моторизованные атаки — все это не дает прорывов.
Райан Эванс: Хочу копнуть глубже, потому что это напоминает — поправь, если ошибаюсь — ведь многие из этих тактик инфильтрации были разработаны группой Вагнера раньше в этой войне, особенно в ходе битвы за Бахмут, где они посылали мелкие подразделения за линию обороны, создавая уязвимости. А когда Вагнер был поглощен российскими вооруженными силами — можно ли сказать, что эта тактика распространилась шире?
Майкл Кофман: Соглашусь частично. Вагнер действительно разработал штурмовые группы — малые штурмовые группы по 6-8 человек — и практику использования заключенных, а также штурмовые роты, которые разбивались на штурмовые группы и штурмовые отряды.
Райан Эванс: То есть небольшие подразделения, пытающиеся просочиться через фронт.
Майкл Кофман: Да. Вагнер создал этот подход "перемалывания". Они выстроили систему использования людей с минимальной подготовкой и крайне жесткими методами принуждения. После 2023 года произошла своего рода "вагнеризация" российской армии: в обычных частях появились штурмовые роты из заключенных, а также штурмовые роты и отряды из новых контрактников. Подготовка у них — около двух недель.
Райан Эванс: Две недели, и все.
Майкл Кофман: Да. У них отлаженная система применения. Сначала — малые штурмовые группы по 6-8 человек. Потом, в 2025 году, — целый взвод, но наступающий одиночными бойцами или парами, которых направляет дрон-разведчик Mavic, через позиции — потому что у Украины на этом этапе нет сплошных оборонительных линий. Они просто выясняют, где находятся украинские позиции. Когда видят, что кто-то смог пройти, — посылают больше людей по тому же маршруту, пока они не накопятся в тылу.
Фронта нет — есть серая зона
Майкл Кофман: К этому моменту войны большая часть боев идет вообще не между пехотой на земле. Все решают дроновые подразделения: чья огневая поддержка, чья артиллерия, а главное — чьи дроны смогут вытеснить дроны противника. Когда одна сторона подавляет и оттесняет дроновую поддержку другой — линия сдвигается. Потому что линии нет. Между сторонами — серая зона. Никаких сплошных оборонительных рубежей.
Эта тенденция усилилась в 2026 году. Когда разговариваешь с коллегами о том, кто занял сколько территории за март, ответы расходятся кардинально. DeepState, украинский ресурс, показывает российское продвижение примерно на 160 квадратных километров — потому что они определенным образом оценивали продвижение, а основная часть ранее занятой территории числилась серой зоной. Финские коллеги, тоже занимающиеся картографией, оценили российское продвижение в 25 квадратных километров как чистый прирост — потому что картографировали иначе. Серая зона настолько велика, что три разных организации дают совершенно разные цифры.
Райан Эванс: В первый год войны мы записывали выпуск с несколькими коллегами — Крис Доэрти [Chris Dougherty, аналитик CNAS], кажется, была Дара [Дара Массикот], Джан Джентиле [Gian Gentile, военный историк из RAND] — и говорили о том, что за этот же кусок восточной Украины воевали немецкая армия и Красная армия во Второй мировой. Тогда это были многомиллионные группировки. Сквозь фронт нельзя было просто "просочиться", потому что людей было слишком много. А сейчас — по несколько сотен тысяч с каждой стороны и роботизация. Поразительная иллюстрация того, как на той же территории война изменилась за 80 лет.
Майкл Кофман: Если посмотреть на количество пехоты на линии — Россия, возможно, имеет заметно больше сил, чем Украина. У Украины — примерно 15 с лишним человек на километр в среднем. Значительная часть подразделений — это дроновые расчеты, обеспечение и логистика. Ход боев определяют различные типы дроновых подразделений и огневая поддержка.
Райан Эванс: Для сравнения: на Восточном фронте во Второй мировой было около тысячи бойцов на километр.
Майкл Кофман: Да.
Райан Эванс: А теперь — 15.
Майкл Кофман: Примерно так. В городской застройке, конечно, больше, но в целом — да. Бывают ситуации, когда девять человек сидят в трех оборонительных позициях, разделенных 250 метрами. Суть в том, что мы выходим из зимы, когда тактика просачивания не работает — спрятаться негде, особенно от тепловизоров. Но в апреле возвращается растительность, все зеленеет. Тогда обычно российские войска пытаются проводить крупные механизированные штурмы — это происходит уже пару недель. Потом у штурмовых подразделений заканчивается техника, и они возвращаются к тактике просачивания, ближе к маю. Скорее всего, так и будет развиваться.
Заполняя "дырку от бублика" — удары средней дальности
Майкл Кофман: Где я вижу серьезные изменения — Украина по-настоящему сосредоточилась на ударах средней дальности, на оперативной глубине. Они ведут интересную кампанию, серьезно выбивая российскую ПВО в тылу.
Райан Эванс: Ты говорил об этом в прошлом году. Ты называл это "дыркой от бублика" в украинской дроновой стратегии. На дистанции от 1 до 30 километров — масса FPV-дронов. На дистанции 800-1000 километров — системы дальнего удара. Но промежуток между ними пустовал. И именно там, ты считаешь, идет серьезный прогресс?
Майкл Кофман: Да. Разрыв от 30 до 300 километров.
Райан Эванс: Теперь это скорее "медвежья лапа", а не бублик.
Майкл Кофман: Раз уж мы про выпечку. Раньше, если нужно было поразить что-то на 30 километрах, у Украины было огромное количество средств. На тысяче километров, если цель неподвижна, — тоже были возможности. Но между этими дистанциями — проблема. И именно там были многие российские преимущества.
Украина постепенно решает эту задачу. Есть еще много вопросов координации — кто управляет оперативной глубиной. Это обычные проблемы роста: дроновые подразделения строятся, но не подчиняются корпусам. Корпуса сосредоточены на линии фронта, дроновые подразделения ориентированы на максимизацию потерь противника. Но в целом движение правильное, и результаты видны.
Это так важно потому, что нужно не только поражать войска на передовой. Нужно бить по логистическим узлам, по местам сбора резервов, по лагерям в тылу. Именно для этого и нужно заполнить этот разрыв.
Сколько дронов нужно на самом деле?
Райан Эванс: Верно.
Майкл Кофман: Главная проблема Украины — российские войска рассредоточены на передовой. Количество средств, которое приходится тратить на любую цель у линии фронта, огромно. У многих людей ложное впечатление. Они видят на видео: один FPV-дрон поражает солдата. Но я скажу и по общей статистике, и по множеству собственных наблюдений — это не так.
Часто нужно несколько FPV и несколько дронов-бомбардировщиков, чтобы убить одного человека. Да, на видео кажется, что их легко уничтожить дроном. Но на практике нужно учитывать дроны, которые не долетели, которые промахнулись, — и их может быть немало. С техникой та же картина: на хорошо защищенную БМП может уйти 15 и более дронов, на танк — часто 30 и больше.
Важно понимать: да, войска фактически лишены мобильности комбинацией мин, подготовленной обороны, артиллерии и дронов. Но нужно понимать, сколько дронов это требует. Обе стороны выстроили организационную структуру, системы управления, которые позволяют применять дроны в таких масштабах. Украина, вероятно, использует тысячи FPV-дронов в день. Зимой меньше, к лету больше, но 6-8 тысяч в день — вполне реалистичная оценка. И это только один тип, без учета дронов-бомбардировщиков, тяжелых мультироторных бомбардировщиков, дронов-минеров и прочего.
Динамика ударов средней дальности очень важна, потому что все привыкли следить за возможностями дальнего удара — крылатыми ракетами, баллистическими ракетами, — о которых мы тоже поговорим. Но возможности ударов средней дальности по-настоящему начали развиваться.
Ракеты: российские дальние удары и уязвимость Украины
Райан Эванс: Давай об этом. Хочу поговорить о ракетах и о том, как все развивается с обеих сторон.
Майкл Кофман: Два важных момента. Первый — зима показала, что главная проблема Украины — не фронт. Это российские дальние удары. Российская армия сейчас делает ставку либо на массированное применение одноразовых ударных дронов — "Герань-2" и подобных, чей более примитивный прототип "Шахед-136" знаком тем, кто следит за войной с Ираном. За последние месяцы используется 500-600 таких дронов в месяц, в связке с крылатыми ракетами.
Но главная проблема — баллистические ракеты. От высокотехнологичных средств никуда не деться. Россия все активнее применяет баллистические ракеты и извлекает из них все больше пользы. А тут Украина крайне ограничена, потому что зависит от американских систем ПРО PAC-3 [зенитно-ракетный комплекс Patriot].
Райан Эванс: И вряд ли скоро получит больше.
Майкл Кофман: Да, с перехватчиками проблема, их мало.
Райан Эванс: Разве что от союзников по НАТО, но не от США — особенно учитывая то, что происходит на Ближнем Востоке.
Майкл Кофман: Я видел, как союзники по НАТО собирают перехватчики — буквально штуками. Германия, когда я там был, пообещала пять штук, при условии что остальные наберут что-то около тридцати. Это дает представление о масштабе. А в Заливе США и союзники за месяц с лишним, вероятно, отстреляли больше перехватчиков Patriot, чем Украина получила за всю войну.
Украинские собственные решения для ПВО
Райан Эванс: Мы видели много украинской изобретательности. Разрабатывают ли они собственные решения для ПВО?
Майкл Кофман: Для ПВО — безусловно. Для противоракетной обороны от высокотехнологичных средств поражения — там все гораздо сложнее. Невозможно собрать что-то за 10 тысяч долларов, что решит проблему "Искандера-М" или "Циркона". Вот где настоящая загвоздка.
Но обычная ПВО — да, абсолютно. Они прекрасно научились развертывать собственные дешевые дроны-перехватчики с тактическими радарами. Они выстроили экосистему сенсоров, которая объединяет данные и позволяет всем расчетам ПВО координироваться. Мобильная зенитная артиллерия, дроны-перехватчики, различные системы ПВО малой дальности, вертолеты и самолеты, работающие на зональную оборону. Но когда дело доходит до крылатых и баллистических ракет…
Главная угроза: дешевые дроны плюс баллистические ракеты
Райан Эванс: Вот моя точка зрения. Крылатые ракеты, по крайней мере российские, не так сложно сбивать. И их выпускают не в таких огромных количествах. Проблема — сложность удара. Российская армия серьезно улучшила маршрутизацию, одновременный подлет разных средств поражения, попытки перенасыщения ПВО. Да, большинство дронов перехватывают, это правда. Но одно дело, когда Иран запускает 60 дронов, и несколько проходят. Другое дело — 600-800 и более одноразовых ударных дронов за ночь. Перехвачено более 80 процентов — но остается немалое число дронов, которые достигли цели. Россия выделяет 50 и более "Гераней" на одну цель.
Так что крылатые ракеты для меня — не главная проблема. Главное — сочетание дешевых одноразовых дронов с высокотехнологичными баллистическими ракетами.
Но замечу: Украина тоже сильно продвинулась в дальних ударах одноразовыми дронами. Если следить за ударами последних двух недель — украинская армия явно сосредоточена на том, чтобы Россия не смогла воспользоваться резким ростом цен на нефть. Война с Ираном негативно влияет на переговорные позиции Украины: она не решает структурных экономических проблем России, но отчасти решает ее бюджетные проблемы на этот год.
Украинские удары по российскому нефтяному экспорту
Райан Эванс: Да, самые оптимистичные прогнозы о возможном крахе российской экономики, которые и так были чересчур оптимистичными, теперь куда менее вероятны — учитывая поток дополнительных денег в российскую казну из-за снятия санкций и роста цен на нефть.
Майкл Кофман: Я по-прежнему считаю, что если смотреть на общий ход войны, время не обязательно играет на стороне России. Но война с Ираном этому расчету не помогает и определенно выигрывает для России время.
Украина наносит удары по различным российским экспортным объектам, особенно по портам. Приморск…
Райан Эванс: Да, на Балтике. Усть-Луга.
Майкл Кофман: И совсем недавно — Новороссийск. Это результат, во-первых, гораздо лучшей организации и сложности ударов — они качественно другие. Не хочу вдаваться в детали, но скажу: эти удары выполняются заметно иначе, чем другие атаки одноразовыми дронами по России.
Кроме того, они серьезно надавили на российскую ПВО. Я не люблю ленивую логику, что ПВО — это один общий котел, и если вы уничтожаете российскую ПВО малой дальности на юге в Запорожье, это как-то влияет на ПВО в Балтийском регионе. Но у российской ПВО малой дальности — проблема с боеприпасами. У них те же сложности, что Украина переживала пару лет назад. И объем потерь ПВО неизбежно создаст для них проблемы с покрытием.
Для Украины наиболее выгодная стратегия — стабилизировать фронт, расширять возможности ударов средней дальности, то есть расширять зону поражения над российскими войсками, и наращивать потенциал дальних ударов, чтобы максимально влиять на российскую экономику и не позволить России воспользоваться нынешними ценами на энергоносители.
Как война с Ираном влияет на Украину
Райан Эванс: Мы уже затрагивали это, но давай подробнее. Помимо экономики и нехватки американских перехватчиков — как война с Ираном влияет на российско-украинскую войну? Как это уже проявляется? Как будет развиваться, если война затянется?
Майкл Кофман: Первая очевидная связь — это переключение внимания и усилий США с Украины на Иран и Залив. Цены на энергоносители — серьезный фактор.
Цены на удобрения — еще один фактор, который мало кто отслеживает. Компании будут ссылаться на форс-мажор, разрывать контракты на поставки из этого региона и вместо этого обращаться к России — одному из крупнейших экспортеров удобрений в мире. Это скажется позже в этом году. А то, что нам пришлось в этом месяце снять санкции с России и позволить им продать накопленную нефть на танкерах, ситуацию никак не улучшает.
Далее, Россия предоставляет разведданные и определенные средства Ирану. Мы не знаем точно, насколько они помогли улучшить точность иранских ударов, но можно предположить, что положительный эффект есть.
Украина тоже включилась в эту ситуацию — изначально она была в проигрыше от начала конфликта, но старается использовать его как возможность. Отправляют команды в разные страны Залива, предлагают ПВО и пытаются закрепить сделки. Зеленский недавно был там, явно заключая соглашения со странами Залива — то ли ради капитала, то ли ради получения дополнительных возможностей после войны, на которые Украина может рассчитывать позже в этом году.
Главная неизвестная — сколько продлится война. Мы не знаем, какой долгосрочный ущерб будет нанесен экспортным мощностям стран Залива. Можно открыть Ормузский пролив хоть завтра, но…
Напряженность в НАТО и риск отхода США
Майкл Кофман: И последнее, что меня все больше беспокоит на прошлой неделе: США публично крайне недовольны НАТО. Об этом говорят Трамп и Рубио. Я не думаю, что Штаты внезапно покинут альянс, но это может реально повлиять на размещение американских сил. И это серьезная украинская тревога.
Райан Эванс: Да, это стало политически эмоциональным вопросом. Но факт остается фактом: авиабаза Рамштайн в Германии — ключевой узел для американских военных операций против Ирана. Большинство европейских стран не отказали в праве пролета. Те, кто отказал, — нам и не нужен был пролет над Испанией.
Майкл Кофман: Да, летаешь через пролив и все.
Райан Эванс: Это стало эмоциональной проблемой и нелепым отвлечением, очень напоминающим 2003 год — для тех, кто помнит, как администрация Буша нагнетала возмущение европейскими союзниками, которые разумно не захотели — некоторые захотели, но такие как Германия и Франция разумно не захотели — втягиваться в катастрофическую войну. И верх иронии: кажется, меньше года назад вице-президент Джей Ди Вэнс заявил, что Европа должна была сделать больше, чтобы помешать США вступить в войну в Ираке. Ну, вы уже так близко к пониманию…
Правило 80/20 в американской поддержке Украины
Майкл Кофман: Вот что меня на практике беспокоит: после этой войны США могут сказать — мы потратили слишком много боеприпасов, израсходовали слишком много перехватчиков, и теперь новое производство пойдет на восполнение наших запасов. Извините, Украина и европейцы, вы мало нам помогли. Украина — ваша проблема. Это обоснованный украинский страх.
Райан Эванс: По сути, во многом это уже произошло. Правительство США по-прежнему предоставляет важную разведку, целеуказание и другую поддержку. Но Европа сейчас дает больше материальной помощи Украине, чем Соединенные Штаты.
Майкл Кофман: Не люблю с тобой спорить.
Райан Эванс: Можешь спорить.
Майкл Кофман: Мы друзья, давние друзья, дружба переживет…
Райан Эванс: Стоп, вырезаем. Он со мной не согласился.
Майкл Кофман: По общему объему — да. Но принцип 80/20: те 20 процентов могут быть критически важны. Это лишь 20 процентов усилий, но если убрать перехватчики для PAC-3, снаряды GMLRS [управляемые ракеты] для HIMARS, все американские запчасти и обслуживание, тысячи артиллерийских снарядов, которые мы по-прежнему отправляем ежемесячно, и другие возможности. А еще — американскую разведку, без которой, я думаю, Украина лишилась бы большей части разведывательной поддержки. Эти последние 20 процентов могут оказаться критически важными через полгода.
Я не хочу принижать вклад европейских союзников. Просто хочу сказать: они, возможно, дают больше в общем объеме, но мы даем кое-что по-настоящему незаменимое.
Вторая часть: да, они формально не платят, но согласились оплатить все через процесс PDA [полномочия по передаче оборонных средств] или FMS [иностранные военные продажи]. Так что большая часть помощи, кроме разведки, технически больше не является безвозмездной.
Но меня по-настоящему беспокоит другое: после этой войны США могут сказать — дело не в деньгах. Мы просто не будем предоставлять вам эти возможности.
Трансфер дроновых технологий: из России в Иран и обратно
Райан Эванс: Прежде чем закончим — два вопроса. Первый: как мы все знаем, "Шахеды" были иранской разработкой, произведенной Ираном и переданной России. Россия лицензировала конструкцию и теперь фактически производит собственные, гораздо более продвинутые версии. Теперь мы видим обратный процесс — Россия делится технологиями, выросшими из иранской платформы, и помогает Ирану воевать против США и Израиля.
Что ты видишь в плане технологической адаптации? Какие элементы российского дизайна могут попасть или уже попадают в новые иранские версии?
Майкл Кофман: Публично доступная информация довольно размыта. Но мы знаем, что Россия поставляла компоненты Ирану еще до начала этой войны. Некоторые публикации подавали это как помощь в военное время, что отчасти верно. Но сотрудничество было и до войны. Россия, вероятно, передает Ирану наработки по организации ударов. А в этом они выросли колоссально: начинали в 2022 году примитивно, и теперь — просто день и ночь.
Я думаю, мы, скорее всего, увидим российские комплектующие и, возможно, готовые российские дроны в этой войне на иранской стороне, если она продолжится. Есть сообщения из европейских источников о том, что Россия экспортирует целые дроновые системы обратно в Иран.
Вопрос — что именно? Легкие разведывательные БПЛА самолетного типа? FPV-дроны? Будут ли они поставлять FPV-дроны с оптоволоконным управлением? Мы видели, как проиранские группировки в Ираке используют их, — может, у них есть несколько штук. Но у России есть возможность поставлять их.
Райан Эванс: "Герань-2", крупные дроны.
Майкл Кофман: Я видел неоднозначные данные, но ничего конкретного, указывающего на то, что Иран сейчас использует именно российские версии. По компонентам это будет очевидно — российские дроны на этом этапе сильно отличаются от иранских. Но, возможно, это скоро проявится.
Если так — это создаст проблемы по нескольким причинам. У России очень значительные производственные мощности, растущие год от года.
Райан Эванс: Хотя они и сами потребляют много.
Майкл Кофман: Верно, но им хватит и на Иран. У них более чем достаточно для иранских нужд. А текущий иранский темп запусков — невелик. Проблема вот в чем: иранские дроны с четырехканальной антенной CRPA [антенна с управляемой диаграммой направленности, устойчивая к помехам] — легко глушатся, довольно примитивны. Российские варианты сильно продвинулись: их будет гораздо сложнее глушить, они точнее и могут дать Ирану возможности, которых у него сейчас нет.
Украина помогает странам Залива с ПВО
Райан Эванс: А с другой стороны войны — Украина работает с американскими партнерами в Заливе, помогая им с ПВО, особенно против дронов. Что ты об этом думаешь?
Майкл Кофман: Думаю, они все делают правильно. Пользуются моментом, чтобы привлечь капитал. У них больше производственных мощностей, чем капитала для дроновой промышленности. У них есть дешевое эффективное решение. И что важнее — они могут научить страны Залива организовывать оборону.
Главный пробел, который я видел в нашей ПВО против дронов, — не в том, что мы недостаточно перехватываем…
Райан Эванс: Хотя я считаю, что мы недостаточно их глушили, но это разговор на другой раз.
Майкл Кофман: Проблема в том, что нам не хватало системного подхода и полноценной экосистемы средств для экономически эффективного решения этой задачи. Сюда входят сенсоры, организационные возможности, грамотное объединение данных, средства РЭБ, дешевые распределенные средства ПВО и многое другое.
Нет культуры ложных целей
Майкл Кофман: Полное отступление от темы, но вот что меня поразило, когда я смотрел на радары THAAD [система ПРО для перехвата баллистических ракет]. У нас совершенно нет культуры применения ложных целей. Это самый заметный объект на спутниковых снимках, и я не знаю этого как факт, но уверен, Райан, что все радары…
Райан Эванс: Ты не знаешь это как факт, но уверен — ладно.
Майкл Кофман: Да. Я убежден, что рядом со всеми потерянными радарами не было ни одной ложной цели. У нас просто нет этой практики.
Райан Эванс: Украинцам есть чему научить наших партнеров в Заливе — да и нас самих, если мы готовы учиться.
Отличный выпуск, пора заканчивать. Спасибо, что слушаете подкаст War on the Rocks. Не забывайте о нашей программе подписки, где доступны подкасты и рассылки только для подписчиков. Среди них — The Russia Contingency Майкла Кофмана, который я очень рекомендую. Если вам понравился этот выпуск, этот подкаст вам тоже понравится. Только для подписчиков на warontherocks.com/membership. Берегите себя.
